Нежность для Нивелии

сборник

НЕСРАВНЕННАЯ ПОДРУЖКА МИКЕЯ БЕНУЧЧИ

Новелла

Жара выродила эту цыганку, не иначе...

Приметила ее сразу, ведь Аня часто проходила мимо маленькой площади трех углов, где ежилось в своих облупленных одеждах пегое здание междугородной телефонной станции. Площадь была летней. Это не значит, что весной она стаивала, а осенью утекала с дождем. Но она была летней - ее пыль и сиреневое марево тянулись по-летнему единственно и неповторимо. И цыганка выродилась из жары июльским днем.

Поначалу у цыганки был стереотипный облик: платок с пиратским узлом на виске, алый, пионовые юбки - что там еще?..

Колючкой с репейного куста она вцеплялась в зевак и стремительно загромождала площадь казенными домами, белокурыми королями и удачами - да все по поздним дорожкам. Из хаоса поздних темных дорожек выхлестывалась и поднималась вверх, туда, единственная настоящая, со ступенями. По ней хотелось пойти, но все было недосуг или, вернее, не хватало последнего импульса, чтобы пойти. И вот однажды Аня увидела, как цыганка стремительно погарцевала вверх по ступенькам, и Аня потянулась туда, сама пока не зная зачем: то ли за прохладой, то ли за смуглокожей бегуньей.

Заманчивый мир, воплотившийся в деревянных панно, кольцевал стены зала. Вверху, на стенах, сыто бугрились красивые дома городов, куда можно было позвонить из кабинок внизу. Зал являл собой сплошные двери - двери в другую жизнь, еле проблескивающую сквозь знойное марево.

В т у, иную, жизнь можно было позвонить: по таблицам ползли муравьиные полчища цифр-кодов. Стенки кабинок слиняли и покорежились от ливней человеческих страстей, которые также выхлестывались здесь в иероглифах цифр: ухваты троек, тараканья радость семерок прочерчивались с исступлением, восьмерки круглились благоденствием.

Если кому-то, например Ане, некуда было звонить, стенки щерились и подмигивали цифровыми наборами - пробуй!.. Но зачем?..

То сиреневое марево, которым задернуто грядущее, для многих прояснялось здесь. И как это ни странно, для цыганки - тоже здесь. При следующих заходах Аня заметила, как та притихает в объемном зале- примеривается: принюхивается, присматривается - прислушивается?.. К неясным сигналам из будущего? Или к ясным голосам из кабинок?

...Именно здесь в начале августа Аня услышала обрывок разговора, который...

До этого жизнь Ани вытягивалась в прямую, довольно унылую линию, лишь иногда подсиненную дождем или позолоченную солнцем, между ее домом и домом Миши, наверное, все-таки страдальца.

В его подъезде, всегда пасмурном и суровом, каменная лестница вздрагивала и поднималась на дыбы при виде пришельца, а в стенах еле слышно гудел мерный хорал. Несмотря на это, к Мише приходили друзья, крикливые, с глянцевыми волосами. Когда его мамы, женщины с упорным лицом, не бывало дома, к двери хозяин пробирался сам...

Заверещал звонок. И завязался трудный поход. К Мишиным плечам, рукам и спине были привязаны невидимые нити, за которые его, как марионетку, подергивал незримый кукольник. Он излишне припустил несколько нитей, и поэтому Мишина спина находилась под прямым углом по отношению к ногам.

Верхняя часть тела плясала, тогда как ноги передвигались с неподатливостью бетонных свай.

 

Сначала путник завязал в узорчатой пустыне ковра, затем скользил по рыжему льду паркета, наконец уперся потным лбом в дерево, защищающее дом от остального мира. Глазок показал ему: она. Не убийца в робе газовщика, не наводчик в личине агента госстраха - она.

Те секунды, когда они с Аней никак не могли разойтись в прихожей, были самыми заветными и потаенными в его жизни.

И без того маленькая прихожая съеживалась до размеров кукольного балаганчика, и начинался быстротечный бал марионеток. Тут подергивался и растраченный жизнью шарманщик, заведенная рука которого вытягивала из натруженного ящика небесную мелодию - и это было так же удивительно, как если бы на старом засохшем пне распустился цветок шиповника. Тут подрагивала и юная цветочница, осыпая людей розовыми лепестками - уж не того ли шиповника, уж не с того ли замшелого пня?.. И еще на ладонной площадке прихожей-балаганчика сновали танцовщицы, поэты, авантюристы, художники, путешественники - все они теснили Мишу к ней. Оправдываясь беспомощностью дрожащего тела, Миша позволял себе два-три касания: плечом, локтем... Ане казалось, что она слышит запах пота, прогорклого тряпья - и она замирала на выдохе. Миша чувствовал на своем теле родимые пятна, солнечно-теплые, скупо дарованных прикосновений - их было всего два, но легкие тени множественных касаний порхали по тесной прихожей, льнули к Ане, и сам Миша в эти мгновения умел разрастись, заполнить собою весь пятачок, и самый воздух прихожей становился лишь его дыханием.

Ане делалось тесно, душно, невыносимо.

- Ну, прочитала я твоего...- говорила она натужно-будничным тоном, протискиваясь между двух стен: прохладной жесткой и - о испытание! - податливой, дрожащей, липкой.

В комнате, просторной, квадратной, наступало отдохновение. Здесь вступал в силу закон дивана и кресла. Диван вновь принимал в свое измученное лоно Мишу, а кресло, вальяжно раскинувшееся по другую сторону скользкого поля - журнального столика.- охватывало Аню.

Образовывая гостью, хозяин мог рывком двинуть к ней книгу-всего лишь. Надеясь, что импульс его прикосновения достигнет ее чутких пальцев.

Над диваном, над Мишиной головой, клубилась панорама далеких буйных зеленью островов, задумчивых в туманной дымке гаваней, бесовски праздничных экспансивных столиц. Трудные, подчас опасные путешествия предпринимала Мишина душа...

Иногда его крикливые друзья видоизменяли маршрут, приклеивая на место прежней, исхоженной и изъезженной, новую глянцевую репродукцию.

- А это... - гостья жестом госпожи повела головой вверх, на незнакомую картину,- и поток благоухающего воздуха, даже не воздуха, а е е дыхания накрыл Мишу.

"А это... твой родовой замок?" - хотела пошутить Аня, по уже в следующий миг отвлеклась от шутки и забыла ее, улетев к окрестностям замка.

Любой, взглянувший на эту картину, сначала успокаивался от ее тона: мягкие песочные краски ласкали. Замок стоял на холме. Это был тот самый замок-идеал, который творит воображение романтичных натур. Зритель смотрел на него из-за хрупкого дерева на переднем плане репродукции. Паутинчатая крона словно опутывала пришельца, которому хотелось пробраться туда по мягкой серой тропинке...

Страдая от того, что Аня побрела по дальней тропинке без него, Миша повторил громче:

- Средневековый замок в итальянском предместье.

Аня вздрогнула.

Наверное, в каком-нибудь изысканном разговоре когда-нибудь тоже можно будет упомянуть, что она живет в "милом предместье", размышляла Аня, вступая в свои владения - "хутор" на окраине Засыпонска.

- ...Ты сама по весне пять ведер помоев вылила на дорогу! - гулко неслось над солнечным августовским "милым предместьем".

- А ты считала?! Пять ведер! Ты считала?! - подтявкивали тонко, задиристо и вдруг победно провозгласили:-И вовсе не пять! А семь ведер! Семь!

Гулкий, требовательный голос принадлежал матери, которая полоскала белье в цинковом корыте около сизой колонки. С остервенением отдавливая жирный серый жгут простыни, мать выкрикнула невидимой за забором извечной вражине Шурке:

- ...И всю мою с о м ородину своими... помоями залила!

- От моего добра, Ефимия, вон как твоя сомородина разрослась!-хвастливо визгнули из укрытия.

Тут Ефимия Петровна заметила в конце проулка, в солнечном сгустке, дочь и обрадованно завопила на даль свою коронную речь, которая требовала слушателя.

- Вот, Анька, погляди, не захотели они, чтоб водичка прямо к им в дом прямо из краника текла! Зажилились на водопровод, по сотне пожалели, жмоты!

Помогая матери...

- ...На одной капусте тыща берут, а сотню - зажали!..

...Аня тащила с ней...

- ...А все почему?! Потому - выжиги!..

...Наполненное бельем корыто домой.

Их одноэтажный дом помыкал четырьмя хозяевами. Все четыре двери, как в общежитии, нахально выпячивались в большую прихожую, длинные измученные половицы которой казались - или были на самом деле?-истерзанными существами: если жилец случайно наступал на какой-нибудь застарелый древесный нарыв, половица вздымалась и скрипела истошно, жалобно. Поэтому в детстве Ане виделось, что прихожая наполнена пегими одичалыми кошками.

Тесная квартира дочери с матерью представляла собой три каморки, гуськом тянувшиеся друг за другом. В первой от прихожей еще семь лет назад сидел на кушетке старик - сгорбленный, сам седой и в седой рубашке - сидел, будто завьюженный в зимнем лесу, сидел, будто Христа ради просил. Он был отцом Ани, но ко времени его "зимней отсидки" словно уже перестал им быть. Солдатским шагом минуя его проходную каморку, Ефимия Петровна подавала ему милостыню из трех-четырех слов приказного звучания: ну! на! вот еще! Аня стеснялась его перед под-

ружками и старалась быстрее умыкнуть их от его всегдашней блаженной полуулыбки, от его размякших, как хлеб в воде, напутствий: играйтесь, детки, играйтесь:

Увлекая выводок подружек из дома, она вела их в поместье древнего кремля, что пышно расположилось поблизости от "хутора". Полуразрушенные башни, гулкие арки, потайные переходы даже сами не могли разобраться со своим многообразием, где уж было совладать с таким богатством девятилетней Ане: каждый раз и замшелые строения, и горстки кустарников раскидывались перед ней по-новому - незнаемо и загадочно. Быстро уставая - видимо, от значительности места, хотя сами того не осознавали, - подружки испарялись, но Аня, одна, бродила подолгу в древних лабиринтах.

Иногда ей казалось, что она окончательно ушла из своего городка, даже из своего времени... Но через час-другой наваждение рассеивалось, и она выбиралась к "хутору".

А потом Аня оставила кремлевское поместье надолго, на несколько лет, и даже не вспоминала о нем до тех пор, пока...

В тот августовский день на небе зависали облака фантастических расцветок, от крахмально-белой до иссиня-фиолетовой. И Ане и солнцу они напоминали развалины древнего замка: углом возник кусок давней стены с узкой бойницей, невдалеке шпиль протянулся дымкой. Стоя посредине летней площади, Аня смотрела на облака, а солнце примеривалось к ним: выглядывало в щель бойницы, на вершине башни вставало куполом.

Необычный огненный купол манил взглянуть на него, но был нестерпимо ярким. Аня зажмуривалась, и болотные круги кольцевались в е е бездне; распахивала глаза - темно-зеленые круги выплывали из бездны наружу и магически вертелись еще две-три секунды.

В ореоле этих кругов Аня и увидела у подножья лестницы цыганку.

Та преобразилась, стряхнув шелуху пресловутого облика. В гонке за современностью унесло с головы платок с вислыми концами, а на лаковых волосах, на месте прежнего пиратского узла, сидела золотая бабочка. Новый блузон с металлической аппликацией кошачьих хвостов улавливал солнечные блики.

Зал ожидания междугородных новостей дремал, чуя жару за своими толстыми, старой кладки стенами. В нем, полупустом, особенно значительным гляделся каждый человек. Даже муха, нырявшая сизым гулким комочком, имела свой вес.

Достойно нес этот зал великую миссию соединения Засыпонска со всем остальным миром.

- ...Окна - на помойку? Куда?! На пожарную каланчу? - выпытывали в третьей кабинке, и Аня по голосу узнала "путешественника" - дотошного старика, который "менял квартиры как перчатки". Когда Аня слышала о его подсобках, обоях, видах из окна, ей казалось, что она вместе со стариком едет в каком-то забавном караване из ослов и верблюдов, причем восседает на самом высоком тюке, поэтому ее удел - не пыль и уныние дороги, а - дымчатые горы, солнечное марево над долинами, смутные заманчивые очертания городов-миражей...

Скрипнула дверь. Мираж погас. Старик вышел из кабинки, улыбаясь миру.

И в этот миг Аня поймала его сходство с отцом. Если бы отец - пусть земля будет ему пухом, скороговоркой по-матерински пробормотала она, вспомнив покойника,- во время своего завьюженного сидения вдруг поднялся да приосанился - вышел бы старик-обменщик!.. И тогда они переезжали бы из города в город? Взбирались бы на смотровые площадки высотных башен? Заходили бы в аппетитные закусочные и наконец попробовали бы этого загадочного цыпленка гриль?..

Провода, тянувшиеся отсюда к другим городам, зазвенели от восторга. Но сейчас же к этому звону примешался лязг сковородок: Ефимия Петровна хватила чугунной сковородой о плиту и закричала:

- Кататься им! Все-о-о бы катались! Такое поместье - чужому дяде подвалить?! Одной с о мородины - двенадцать корней!

Что тут скажешь? Что в другом краю тоже есть...

- За морем телушка - полушка!..- гремело у Ани в ушах.- "С такой не попутешествуешь..."

По залу рывком порхнула яркая бабочка и - села.

Цыганка задержалась около старика. Она не заглядывала ему в ладонь: разве своих будешь дурить? Уперев руки в бока, она внимала всем "про" и "контра" нового варианта.

- Шиш ей с маслом вместо доплаты - так бы и сказал!

- Она ведь как думает: она думает, она одна-разъединственная в своем Болтске! И квартиру свою, эту конуру-то, за дворец держит!

Впившись глазами в замершую, но готовую взлететь бабочку, Аня почувствовала, что дух цыганской вольности не просто - как принято говорить - витает в этом зале, а прямо-таки мечется по нему, распахивая двери не в кабины - в другие края!

Во-он из той кабины тянется вдаль серая тропа. На тонкой пыли вязь следов. Кони вбили в радужную от солнца пыль страстную рысь, верблюды вдавили иероглифы тяжкой мудрости. Еще чьи-то следы переметаются, как туманом, серой поземкой, но чьи - Аня не знает. Она знает лишь то, что готова проутюжить этот зыбкий в столбе солнечного блеска путь своими разношенными - похожими на двух старых жаб-коричневыми босоножками.

И первой на этом пути ей встретилась муравьиная куча цифр на облезлой стенке. Три муравья, составившие код чужого города, накрутили диск, за ними поползли другие, и Ане оставалось лишь весело прислушиваться к таинственному дыханию эфира.

Наконец там пискнуло. Через две секунды Ане нужно будет поздороваться и спросить кого-нибудь, кого угодно, хоть политического деятеля,- но лучше просто Виталия Сергеевича: на имена и фамилии политических деятелей люди обижены так, что сразу бросают трубку.

Выдохнула. Приготовилась. Но судьба - уже не в первый раз-распорядилась по-иному: включила ее невидимой третьей в чужой разговор.

- Мне его очень надо,- сказал мужской баритон с приятным акцентом.

- Повторите имя,-обласкало его женское сопрано.

- Микея Бенуччи, по-жалуй-ста.

- Микей Бенуччи? Это из двести третьей комнаты...-донесся писк дальних быстрых переговоров, поручений, и сообщили: - Подождите немного, за ним пошли.

- Вы тоже ждете? - спросил незнакомый мужчина незнакомую женщину - там, в эфире. "Все ждут",- неожиданно подумала Аня.

- Мы тут дежурим по очереди, все аспиранты,- растерянно пояснила женщина.

- Тогда я...- не договорив, он запел.

Его чистый сильный голос взорвал мембрану и сразу перелился в Аню. Пел на итальянском. Пел так, что Аня сползла на боковое, закрепленное в стенке кабины сиденье. Кажется - согласно телевизионной молве-так у них, у итальянцев, пели в прежние времена гондольеры, выпуская голос птицей впереди лодки. Качаясь в гондоле на мечтательных волнах канала, Аня поплыла...

Она металась по расплавленному больше ленью и тугодумием, чем отвесными лучами, городку. Солнце закупорило его жаром, как небольшую посылочку сургучом - но куда ее послать?..

Аня мотала себя по треугольнику "дом - переговорный пункт - театр марионеток Миши" до тех пор, пока...

- ...А за этим замком есть река?

- Если тебе так хочется, Аня...

- Но ведь в замке своды высокие? Гулкие?

Чуткий к ее переменчивым настроениям Миша, ничего не зная, подсказал, хотя сам бы не смог объяснить почему:

- В замках резонанс - как для лучших голосов мира.

...Металась по треугольнику, болезненно ощущая тесноту маленького городка, до тех пор, пока в его недрах не выплавился квадрат. Наверное, Аня разбила бы себе голову о непроницаемые стены этого закупоренного города, если бы не засверкала сначала в ее памяти, а потом и наяву та самая четвертая точка. Ею оказалась...

...Крепостная стена.

В том забытом поместье, где когда-то играли в прятки, она предстала перед Аней целым миром. Аня любила теперь сесть напротив, ближе или дальше - как захочется, и неотрывно смотреть на это огромное могущественное каменное полотно, в которое почитали за честь вплестись жесткие ползуны дикого плюща. Через несколько минут и сама стена начинала ответно гипнотизировать Аню. Еле заметными мускулистыми волнами перекатывая валуны, стена давала понять, что в ней заложены сотни возможных превращений. Замок, собор, мост - что пожелает гостья?.. Только желание должно быть не вялым, обыденным и расслабленным, как привыкла Аня с детства, а - ярким, дерзновенным!..

И самой Ане теперь иногда казалось: еще чуть-чуть - времени, напряжения, мечты, воли - и ее желание, превратившись в огненный сгусток, прожжет стену, и из пролома выйдет тот самый, который так долго шел на зов. Непривычное, будто подброшенное вверх имя - Микей Бенуччи - в своем воображении Аня наложила на образ певца, и получился необыкновенный человек, едино воплощавший в себе и того, кого ждали, и того, который пел...

Их было теперь четверо: цыганка, старик путешественник, Микей Бенуччи и, конечно, сама Аня. Забавное состояло в том, что цыганка и старик пока не знали о ней и Микее. Точнее сказать, они видели Аню в зале переговоров почти каждый день, но не подозревали, что она и ее приятель Микей сплетены с ними в заговор странствующих душ; что рано или поздно они, все вместе, выйдут па заре за город и по туманной дороге отправятся в путь...

Прижились старик и цыганка в зале так уютно, как иные за десяток лет не приживаются и в своем теплом тесном доме. Когда Аня смотрела на них и слышала домовитое перекатывание фраз: "Меня, Яна, мно-огие обменщики пыжились обвести..." - "...Да ты седой воробей!"-"В железобетоне, спасибо,- дышать печем!" - "Кирпич, он пористый..." - "Ну-ка капни мятных капелек" - в тугом воздухе зала ей мерещились диван, самовар, старинная, бутылочного стекла вазочка со смородинным-нет, с вишневым вареньем:

Как-то они снимутся с насиженных мест, думала Аня и сейчас же, завидев молниеносное порханье бабочки по залу, удивлялась: а ведь рывком снимутся!

Печально, бессловесно просился в караван и Миша, которого в последние недели истерзал сонм изменчивых чувств. Передавая Ане книги об эпохе Возрождения, он ликовал: долгая работа по ее образованию наконец, когда он уже и не надеялся, "дала свои плоды". Но ликование рушилось, и терзания, подобные едкой пыли разрухи, душили его, когда он слышал, с каким восторгом подбрасывала Аня к солнцу легкие итальянские имена на "..незе", "...ретто": Во всем этом, шептала ему его истомленная душа, зародилась скрытая от него тайна. Эта тайна может разрастись, и тогда...

Тайна?..

Таинственным и ликующим было уже то, что ее жизнь - чувствовала Аня,- пройдя геометрические стадии унылой прямой, треугольника, квадрата, начала вращаться магическим кругом.

Не скучной рабыней обстоятельств, а властной госпожой шла теперь Аня по этому кругу, изредка улавливая шепот зевак:

- Вот идет несравненная подружка Микея Бенуччи!..

В одной из Мишиных книг она прочитала о загадке грандиозного древнего сооружения. Прежде чем позволить кому-то проникнуть в закоулки его сложной внутренности, архитектор долго ведет жаждущего вокруг здания, исподволь внушая ему чувство гармоничности формы. Аня пока не смогла бы облечь в слова ту странную ассоциацию с человеческой натурой, которая порхнула в ее голове по прочтении этой фразы...

А солнце между тем уже стало сентябрьским. Пустило по городу и осязаемую мягкую паутину, и теплую неведомую паутину своих предосенних лучей.

Третьего сентября судьба преподнесла Ане пустой зал. Видимо, коробка городка сразу откупорилась, лишь только спала жара.

Но как они могли уехать, даже не предупредив ее?.. Ну ладно - старик, а цыганка? Провидица? Как она могла добровольно лишиться Ани?..

А может быть, все проще и загадочней: последняя жара поглотила цыганку так же, как в середине лета первая жара выродила ее?..

***